ISSN 2079-6617 (Print)
ISSN 2309-9828 (Online)
Ru | En
РПО
Факультет психологии МГУ имени М.В. Ломоносова
Главная RSS Поиск
Приглашение к публикации

ГлавнаяВсе статьи журналаНомера

А.С. Власик, А.В. Коршунов. Диссоциация в феноменологической перспективе (на примере спортсменов и представителей экстремальных профессий) // Национальный психологический журнал. – 2015. – № 3(19). – С. 74-80.

Автор(ы): Власик Анастасия Сергеевна; Коршунов А. В.;

Аннотация

a:2:{s:4:"TEXT";s:1737:"<p>
    В данной статье предпринимается попытка анализа диссоциации с позиции феноменологии на примере переживаний лиц, занятых в деятельности, связанной с повышенными нагрузками – физическими и/или психологическими. 
</p>
<p>
    Диссоциацию обычно соотносят с так называемой реакцией замирания в угрожающих жизни ситуациях, которая, наряду с реакциями борьбы и бегства, обнаруживается как у человека, так и у представителей животного мира (известные «бей, беги или замри», «fight, flight or freeze»). Однако человек, в отличие от животных, нередко способен целенаправленно действовать в диссоциативных состояниях, произвольно входить в них. Специфика и разнообразие проявлений диссоциации у людей обусловлены языковой природой человеческого сознания, ввиду чего логично обращение к философам феноменологического направления, сделавших именно сознание предметом своих исследований. 
</p>
<p>
    В нашей работе с опорой на концепции ученых А. Бергсона и Ж. Делеза прослеживаются различные проявления диссоциации – от грубых симптомов при посттравматическом стрессовом расстройстве (так называемых симптомов вторжения) до контролируемых, произвольно выбираемых диссоциативных стратегий у спортсменов. Рассматриваются диссоциативные переживания, испытываемые специалистами экстремальных видов профессий: сотрудниками МВД, участвовавшими в командировках в «горячие точки», и психологами МЧС. Предлагается формулировка механизма диссоциации в терминах феноменологии. Авторы предполагают, что создание и применение адекватного диагностического инструментария, психологическая работа со спортсменами по регулированию фокуса внимания во время соревнований будет способствовать достижению ими более высоких спортивных результатов.
</p>";s:4:"TYPE";s:4:"html";}
Страницы: 74-80
Поступила: 25.08.2015
Принята к публикации: 07.09.2015
DOI: 10.11621/npj.2015.0308

Разделы журнала: Экстренная психологическая помощь;

Ключевые слова: диссоциация; феноменологический подход; субъектность; опыт; посттравматическое стрессовое расстройство; экстремальные виды профессий; спортивная психология;

PDF: /pdf/npj-no19-2015/npj_no19_2015_074-080.pdf

Доступно в on-line версии с 15.11.2015

Понятие диссоциации, как и боль­шинство гипотетических кон­структов в психологии, так и не получило своего окончательного, разде­ляемого всеми исследователями, опре­деления. Различные трактовки – и широкие, включающие самые различные психические феномены, и узкие, сво­дящие диссоциацию к специфическим симптомам, возникающим в ответ на травматическое событие, центрируют­ся вокруг понятия нарушения или не­достаточной интеграции различных аспектов опыта. Так, Spiegel & Cardena (Brewin, Holmes, 2003) под диссоциацией понимают временное нарушение непрерывности взаимосвязанных, содружественных процессов восприятия окружающего нас мира и памяти в соче­тании с нарушением собственной иден­тичности (ощущении себя одним и тем же человеком в прошлом, настоящем и будущем). Американская психиатриче­ская ассоциация определяет диссоциа­цию как «нарушение интегрированных в норме функций сознания, осознания подлинности своего эго или моторного поведения, в результате которого опре­деленная часть этих функций утрачива­ется» (Тарабрина, 2007, С. 86).

В различных источниках диссоциа­ция рассматривается и как психологи­ческая защита и как основной механизм симптомообразования при посттрав­матическом стрессовом расстройстве. Кроме этого, существуют работы, авто­ры которых считают диссоциативными и такие, явно не травматического происхождения феномены, как абсорбцию, дорожный транс, гипнотический транс и т.п. Общей чертой описаний этих со­стояний является отмечаемая впоследст­вии странность, необычность испытанных переживаний, их несоответствие ситуации. Одной из отличительных особенностей – изменение привычных «отношений» между телом и сознани­ем (Spiegel, 1994): телесные ощущения, включая боль, позывы к удовлетворению физиологических потребностей, часто ускользают от осознания.

Разнообразию диссоциативных фе­номенов отвечает и отсутствие единой теоретической концепции диссоциа­ции. Более того, нерешенным остается вопрос о том, представляют ли диссоциативные феномены континуум или речь идет о качественно разных состо­яниях, объединенных под общим ти­тром, вследствие недостаточности зна­ний (Handbook of PTSD, 2007).

Отметим, что в современной науч­ной литературе по психологии все мень­ше места отводится описанию и анализу переживаний и тому, что за ними сто­ит, – ученые зачастую ограничиваются констатацией существования какого-то феномена, чтобы в дальнейшем подвер­гнуть его операционализации и выстро­ить всевозможные корреляционные свя­зи с другими переменными. На основе этих данных выдвигаются гипотезы о за­кономерностях, создаются модели, при этом теоретические вопросы о структу­ре феномена, его месте в общем корпу­се представлений о человеке (включая философские основания) остаются незатронутыми. Кажется, именно такая участь постигла диссоциативные явления – так и не определившись до конца с их сущ­ностью, исследователи занимаются их измерением, получая порой удивитель­ные результаты, которые при этом невоз­можно в полной мере проинтерпретиро­вать (Waller, Putnam, Carlson, 1996).

В настоящее время основные иссле­дования диссоциации ведутся в русле когнитивной психологии, с использова­нием, в том числе, методов нейронауки. Нам представляется, что описательные возможности в изучении диссоциатив­ных состояний не исчерпаны – идеи феноменологов о сознании, его связи с телом могут стать плодотворными для понимания механизмов диссоциации и даже для самого очерчивания этого все еще туманного конструкта.

В данной работе, для сохранения ло­гики в изложении идей, мы восполь­зуемся критерием E.F. Howell, предло­жившей разделение диссоциативных состояний на неконтролируемые, патологические, наблюдающиеся при по­сттравматическом стрессовом и мно­жественном расстройствах личности, и произвольные, в той или иной степе­ни, иначе – нормальные, встречающиеся в экстремальных и в обычных ситуаци­ях у людей без выраженных психиче­ских нарушений (Howell, 2005). Косвен­ным подтверждением правомерности такого разделения являются выявленные в исследовании Е.В. Снедкова и С.В. Лит­винцева примечательные результаты: в выборке военных, проходивших служ­бу в Афганистане, у лиц с истерическими чертами (считающихся склонными к диссоциативным состояниям) реже других возникало посттравматическое расстройство (Литвинцев, 2005).

Материалом для иллюстрации фено­менологического анализа диссоциации нам послужат свидетельства специали­стов (сотрудников МВД, имеющих опыт командировок на Северный Кавказ, пси­хологов Центра экстренной психологиче­ской помощи МЧС) – полученные в ходе интервью описания их переживаний в рабочих ситуациях. Для анализа диссоциа­тивных стратегий у спортсменов мы вос­пользуемся данными литературы.

Опыт в феноменологии А. Бергсона и «симптомы вторжения» при посттравматическом стрессовом расстройстве

Чтобы выстроить методологическую базу для нашего исследования, обратим­ся к текстам А. Бергсона, предшествен­ника феноменологической философии во Франции, и комментариям к ним, сде­ланным Ж. Делезом.

По А. Бергсону, реальный опыт пред­ставляет собой композит, смесь из тен­денций, «чистых наличий», принципи­ально («по природе, а не по степени») отличающихся друг от друга. Речь идет о том, например, что, в акте естествен­ного восприятия, помимо собствен­но перцептивных процессов, всегда за­действована и мнестическая функция [1]. Ж. Делез формулирует мысль А. Бергсо­на следующим образом: любой акт восприятия или представления заключает в себе в неравных пропорциях «направ­ление восприятия, помещающее нас сра­зу в материю, и … направление памяти, помещающее нас сразу в мир духа» (Де­лез, 2001, С. 241). В этой цитате затронут важный момент, отсылающий к фунда­ментальному противопоставлению: в ре­альности неразделимые [2] длительность и пространство задают два типа «многообразий», дуализмов. По одну сторо­ну – чистая длительность, дух, память, субъект, «внутреннее многообразие последовательности, расплавленности, организации, неоднородности, качест­венной различенности, … виртуальное и непрерывное многообразие, не своди­мое к числам». По другую – пространст­во, материя, восприятие, «многообразие внешнего, одновременности, рядоположенности, порядка, количественной дифференциации, … числовое многоо­бразие, дискретное и актуальное» (Де­лез, 2001, С. 252). Кажется странным от­несение чистого восприятия к материи, пространству – своеобразие А. Бергсона, усмотревшего ложность рассуждений и идеалистов, и материалистов, заключается в том, как и где он проводит гра­ницу, разделяющую материю и дух. Для французского философа чистое вос­приятие есть функция тела, безличная, «причастная вещам», то, чем «обладало бы существо, поглощенное настоящим и способное, благодаря устранению памя­ти во всех ее формах, достигнуть однов­ременно непосредственного и момен­тального видения материи» (Бергсон, 1992, С. 178). «Мы воспринимаем вещи там, где они есть, восприятие помеща­ет нас сразу в материю, оно безлично и совпадает с воспринимаемым объектом» (Делез, 2001, С. 240).

Субъективной пристрастностью, искажениями человеческое восприятие обязано взаимопроникновению, слия­нию актов чистого восприятия и памя­ти (уточним, памяти духа): «каким бы кратким ни представили мы себе наше восприятие, оно все же непременно обладает некоторой длительностью и, следовательно, предполагает извест­ное усилие памяти, которая объединяет множественность моментов, продолжая их одни в другие». «…Субъективность» чувственных качеств, прежде всего, и состоит в своеобразном стягивании ре­альности посредством нашей памяти, … память в двух своих формах, посколь­ку она набрасывает пелену воспомина­ний на фон непосредственного воспри­ятия и поскольку она стягивает воедино множественность моментов, составляет главное привнесение индивидуального сознания в восприятие, субъективную сторону нашего познания вещей» (Бер­гсон, 1992, С. 177).

Это отступление в область, казалось бы, далекую от актуальных проблем пси­хологии травмы, поможет пролить свет на особенности психических процес­сов при постравматическом стрессовом расстройстве, т.к. нарушения памяти и симптомы вторжения или флэшбе­ки – специфические для травматических расстройств феномены. Пережива­ние события или его фрагментов вновь (в литературе расширительно, т.е. даже при отсутствии помрачения сознания, квалифицируемое как флэшбек) отли­чается от обычных воспоминаний. В от­вет на определенный сенсорный сти­мул – триггер, часто выявляемый лишь при направленном расспросе, по ас­социации, непроизвольно возникают образы пережитого травматического события, сопровождающиеся соответст­вующими той ситуации эмоциями и фи­зиологическим возбуждением. Картины прошлого оживают в сознании и пере­живаются чрезвычайно реалистично, визуализируются столь ярко, как будто бы они происходят прямо сейчас, ная­ву. Ориентировка в окружающей дейст­вительности при этом может сохраняться полностью или частично (феномен двойной ориентировки) или же нару­шаться. В последнем случае наблюдается полная отрешенность от окружающего, поглощенность сценоподобными представлениями с последующей невозмож­ностью припомнить детали видений.

В исследовании S. Hellawell и C. Brewin испытуемые – все соответствующие критериям диагноза посттравматического стрессового расстройства – должны были написать текст, повествующий о травматическом событии, затем отметить в нем те части, которые были написаны ими в состоянии флэшбек. Оказалось, что ука­занные фрагменты отличались упомина­нием большего количества деталей, пре­имущественно относящихся к элементам восприятия (выделено А.В.), использова­нием глаголов в настоящем времени, ча­стым упоминанием смерти, эмоций стра­ха, ужаса и беспомощности. В других частях рассказа чаще описывались так на­зываемые вторичные чувства – гнев, вина (Hellawell, Brewin, 2004).

Кроме этого, флэшбек всегда возни­кает непроизвольно, что отличает его от воспоминаний, которые также, при дол­жной сосредоточенности, могут пред­ставать в сознании весьма явственно. При посттравматическом стрессовом расстройстве, напротив, существенно нарушается возможность произволь­но погружаться в конкретные эпизоды прошлого, в том числе, эмоционально нейтральные. Так, в работе Brennen T. et al. показано, что при намеренном вспоминании событий своей жизни в от­вет на предъявление стимульного сло­ва (например, счастливый, злой и т.д.) пациенты с посттравматическим стрес­совым расстройством склонны воспро­изводить какие-то повторяющиеся, ре­гулярные ситуации (overgeneral recall from autobiographical memory), в то вре­мя как лица контрольной группы чаще детально описывают конкретные эпизо­ды (Brennen et al., 2010).

Перед учеными когнитивного на­правления – авторами этих исследова­ний стоял вопрос: являются ли флэшбе­ки результатом дезорганизации системы обычной автобиографической памяти или речь идет о совершенно ином спо­собе хранения, переработки и воспро­изведения информации. Истоки послед­ней идеи можно проследить в работах П. Жане, автора первой концепции диссоциации. Указывая на особую роль памя­ти в согласованном протекании психи­ческих процессов, в образовании связей между прошлым и настоящим индиви­да, организации и распределении по ка­тегориям поступающей информации, французский психиатр полагал, что в системе человеческой памяти существует несколько уровней кодирования информации. Современный вариант этой идеи представлен теорией двойной репрезен­тации (dual representation theory) Brewin. Им постулируется наличие двух систем памяти (Brewin, Holmes, 2003). Одна кодирует ту информацию, которая осозна­ется, может быть выражена вербально, составляет часть автобиографического нарратива («verbally accessible memory», VAM). В другой – фиксируются впечатле­ния, на которых в момент события произ­вольное внимание не было сконцентри­ровано (запахи, вспышки света, телесные ощущения, боль и др.). Эти переживания не всегда доступны словесному выраже­нию и могут быть вызваны к жизни спе­цифическими триггерами, проявляясь в виде ярких, эмоционально насыщенных образов прошлого. Эта система памяти на­звана Brewin «ситуационно доступной па­мятью» («situationally accessible memory»). Следует подчеркнуть, что возможность произвольного извлечения информации из нее сильно ограничена. Пользуясь терминологией, принятой в отечественной школе психологии, можно говорить о том, что человек «не владеет» этой памятью как своим психическим процессом.

Проведенные Brewin исследования позволяют довольно точно описать пе­реживания флэшбек и характер воспро­изведения травматического материала, однако на наш взгляд, они недостаточ­ны, чтобы подтвердить выдвинутую ги­потезу. Механизм возникновения флэш­бек не исчерпывается указанием только на особенности функциониро­вания мнестических процессов, флэш­бек подразумевает нарушения и внима­ния, и волевых функций. Речь идет не только о зрительном образе, предстаю­щем перед мысленным взором субъекта, а о целостном состоянии, подобно тому, как состояние дежа вю не является по­вторением чего-то как будто бы виден­ного – «повторяется все состояние со­знания целиком» (Курган). По этой же причине термин ревизуализация (revisualization), который часто исполь­зуется в когнитивной науке как синоним слова флэшбек, на наш взгляд, неточен.

Флэшбек – актуализация слоя опы­та, который как любой другой должен был бы включать контекст, задаеющий смысл, определенное переживание себя, однако в экстремальной ситуации имен­но контекст был разрушен, смысл утра­чен и интенсивно переживалась угро­за существованию собственного Я. Этот опыт, например, боевых действий или насилия в отношении индивида, образует некую капсулу. Как несубъективи­рованный, неприсвоенный, он не может быть выстроен человеком в последова­тельную историю, которую можно было бы рассказать другому, не впадая вновь в диссоциативное состояние. В терми­нах бергсоновской концепции психи­ческого этот опыт принадлежит, скорее, пространству, материи или иначе – остается восприятием и не приобретает статуса воспоминаний.

Субъективность по А. Бергсону и «нормальные» диссоциативные состояния

Реконструируем представления А. Бер­гсона о сознательном «я». Это образно- метафорическое описание душевной жизни опирается на данные феномено­логической интуиции. Философ говорит о «я» как о сфере, своей поверхностью со­общающейся с внешним миром – не физическим, а миром как образом или, точ­нее, совокупностью отдельных образов. Граница, нечеткая, размытая, маркиру­ет постепенный переход от пространст­ва внешнего к длительности внутреннего: «… чем глубже мы проникаем в сознание, чем больше наше «я» вновь становит­ся самим собою, тем в большей степе­ни наши состояния сознания переста­ют рядополагаться, тем больше они начинают взаимопроникать, сливаться и окрашивать друг друга» (Бергсон, 1992, С. 121). Слияние состояний в по­ток, постоянная изменчивость, неопре­деленность (как невозможность обо­значить словом) отличает подлинное («основное», по А. Бергсону) «я» – источник свободного, спонтанного действия. А на поверхности «… состояния наше­го сознания кристаллизуются в слова, а наше конкретное, живое «я» покрыва­ется коркой четко очерченных психоло­гических фактов, друг от друга отделен­ных и, следовательно, застывших». Итак, слово, любой неизменный образ – то, в чем незаметно теряется наше подлин­ное «я» (или иначе: то, в чем оно отчужда­ется). «Резко очерченное, грубое слово, накопляющее в себе устойчивые, общие и, следовательно, безличные элементы наших представлений, подавляет или, по меньшей мере, прикрывает нежные, неу­ловимые впечатления нашего индивиду­ального сознания» (Бергсон, 1992, С. 107). Погружение в себя, уплотнение конкрет­ных, чувственных образов воспоминания, «отождествление с нашим основным «я»» (Там же, С. 12) представляет собой вопро­шание без гарантии на ответ. Оно вряд ли когда-либо достигается полностью, ско­рее, осуществляется колебаниями, пере­ходами между различными слоями со­знания. Это описание знакомого каждому психологического опыта, с необходимо­стью предшествующего акту рефлексии.

Длительность, описываемая в ранних работах как психологический опыт [3], в итоге выступает в качестве основы философского метода – интуиции, ко­торая, в свою очередь, связана с актом вопрошания. Именно в этом акте и воз­можно появление подлинного, истинно­го я: «…интуиция – это движение посред­ством которого мы возникаем из нашей собственной длительности, посредст­вом которого мы используем нашу соб­ственную длительность, дабы утвердить и немедленно распознать существова­ние других длительностей над и под нами» (Делез, 2001, С. 247). Здесь под­черкивается нестатичность, постоянное усилие в борьбе за возможность быть субъектом. «Субъект – это то, что раз­вивает само себя …, субъект выходит за свои пределы, ставит под сомнение са­мого себя» (Там же, С. 86).

Представляется, что нормальное фун­кционирование психики заключается – в терминах А. Бергсона – в постоянном переходе от пространства к длительно­сти и обратно. Так, например, мучитель­ный поиск вербального выражения для схватывания сложного переживания предполагает погружение «в себя», прикосновение к «подлинному я» и может закончиться обретением нового значе­ния, нового смысла, зафиксированно­го в слове. Мы предполагаем, что имен­но этот переход между пространством и длительностью становится невозмож­ным в диссоциативных состояниях.

Диссоциативные феномены описаны прежде всего со слов пострадавших, мно­гие из которых сообщают о неожидан­ной для них собранности, удивительном спокойствии в опасной, критической ситуации, что нередко сопровождается ощущением отсутствия («как будто меня там не было»), переживанием своих действий как автоматизированных («был как робот»). Представители экстремальных видов профессий (военные, спасатели и т.п.) рассказывают о подобных состо­яниях, предшествующих ситуациям, потенциально травматичным, угрожающим жизни или психическому благополучию. Уже перед выходом на работу, выездом на место чрезвычайной ситуации состояние специалиста меняется: вместо волнения, грозящего дезорганизацией деятельнос­ти, – собранность, сосредоточенность на поставленной задаче, при этом все дру­гие жизненные процессы, включая физи­логическим потребности, редуцированы.

Пример:

Сотрудник ОМОН, рассказывая о ко­мандировке времен второй Чеченской кампании, в частности, отмечает, что при­ходилось выезжать с базы в Грозный на небронированной машине, тут же добав­ляет: «Если бы в нормальном состоянии был бы, не поехал бы, … сейчас это по­нимаю». На следующей встрече поясня­ет: «Чувство опасности приходит после, в процессе, когда чем-то занят, не так».

Некоторые сотрудники ОМОН и большинство психологов МЧС дают более развернутые описания и трактовки этого феномена.

Пример:

Психологи МЧС рассказывают: «Иног­да форму надеваю, меняюсь, приобре­таю варианты измененности самой себя. Без формы однажды (по настоянию на­чальства) было сложнее, я лишалась че­го-то… Каждый раз состояние менялось: большая собранность, состояние до­вольно приятной собранности-осознан­ности, готовности к чему-то… Очень ане­стезирующее состояние, особенно когда в собственной жизни «жесть». Все силь­ные эмоции исчезают, очень отстранен­ная от самой себя», «Очень страшно вы­езжать было, особенно вначале. Через какое-то время на выезде стала иденти­фицироваться со здравым смыслом, т.е. представлять, что на моем месте человек мыслящий здраво, разумный, после это­го стало спокойнее».

О работе с пострадавшими, находя­щимися в состоянии острого горя: «Я понимаю, что это моя работа, … но, по большому счету, я здесь отстраненная… Меньше эмоциональной подстройки, ты – сам по себе, ты – работник МЧС».

С точки зрения феноменологии, та­кая диссоциация оказывается возмож­ной благодаря приостановке движения от пространства к длительности и фик­сации на каком-либо образе или пред­ставлении, чем-то «пространственном» в терминах А. Бергсона. Заочно в ситу­ации, потенциально травматической и, следовательно, не предполагающей смысла и какой-либо иной роли для че­ловека, как только роли жертвы, устанав­ливается позиция субъекта (например, спасатель), задающая и определенный смысл происходящего, и границы ком­петенции. Это происходит посредством актуализации некоей идентификации, принятии на себя конкретных черт или образа. Указанный акт позволяет специ­алисту остаться до некоторой степени отчужденным от ситуации, личностно не вовлечься в нее и, что важно, удер­жать временную форму процессов рабо­чей деятельности в чрезвычайной ситуа­ции, исходя из имеющихся представлений о профессиональной позиции, действо­вать эффективно, не чувствуя усталости, совершать действия, для которых в «нор­мальном» состоянии было бы необходимо прикладывать специальные волевые уси­лия (Стрелков, 2005, 2010). Вместе с тем, связь с «подлинным я», в понимании Бергсона, утрачивается, что влечет за собой ряд последствий, а именно: потерю «при­сутствия» (в том смысле, в котором о нем говорят психологи) и спонтанности.

Пример:

Психолог МЧС рассказывает о готов­ности следовать приказанию генерала в экстремальной ситуации – приказа­нию, выполнение которого расходилось бы с разделяемым респондентом взгля­дом на суть работы психолога: «Поня­ла, что в тот момент я себя потеряла как психолога, психотерапевта, человека – действовала без личного своего отно­шения, человеческого сочувствия, … тог­да почувствовала некоторое облегчение, когда он (генерал МЧС) дал указание: за меня что-то решили, а хорошо-плохо было фиолетово. Качество присутствия становится минимальным».

Непосредственно в экстремальной ситуации зачастую оказывается невоз­можным находить творческие, нестан­дартные решения, выучиться чему-то новому. Как выразился один из респондентов нашего исследовании: «Для спе­циалиста мыслить в чрезвычайной ситу­ации – это лишнее».

Произвольное регулирование внимания и диссоциативная стратегия у спортсменов

В спортивной психологии исследова­нию различных аспектов внимания и их влиянию на результаты спортсменов в со­ревнованиях посвящено множество работ. С 70-х гг. XX века ученые выделяют так называемые ассоциативные и диссоциатив­ные стратегии, которые применяют, например, бегуны на длинные дистанции, марафонцы. Ассоциативная стратегия за­ключается в отслеживании спортсменом своих телесных ощущений, дыхания, мы­шечного напряжения, боли во время бега, в осознавании своего эмоционального состояния, в произвольном регулирова­нии темпа. При использовании диссоциа­тивной стратегии индивид фокусируется, скорее, на внешних моментах, не связан­ных с бегом: он наблюдает пейзаж, ду­мает о посторонних проблемах, видит сны наяву. Главное при этом – ограни­чить влияние сенсорной информации на тело. Подобная диссоциация контроли­руемая, гораздо менее выраженная, чем у лиц экстремальных видов профессий, затрагивающая лишь телесные ощущения и эмоциональное состояние, позволяет не испытывать боль и усталость. Согласно нашим представлениям, условием