ISSN 2079-6617 (Print)
ISSN 2309-9828 (Online)
Ru | En
РПО
Факультет психологии МГУ имени М.В. Ломоносова
Главная RSS Поиск
Приглашение к публикации

ГлавнаяВсе статьи журналаНомера

Миньяр-Белоручев К.В. Проблемы психологического восприятия пространства и времени в историческом процессе. // Национальный психологический журнал. – 2015. – № 2(18). – С. 87-94.

Автор(ы): Миньяр-Белоручев Константин Валерьевич;

Аннотация

Данная статья посвящена психологическим аспектам и проблемам восприятия пространственного и временного измерений исторического процесса. Пространство и время существуют не изолированно друг от друга, а тесно взаимосвязаны: пространство обеспечивает физическую локализацию исторических процессов, которые, в свою очередь, протекают во времени и обладают четко определенными временным и характеристиками.

В исторической перспективе пространство отличается дуализмом: с одной стороны, физические характеристики пространства остаются неизменными в историческом масштабе, с другой – государственная принадлежность и статус конкретных территорий со временем изменяются. Территории различаются по своей ценностной характеристике: объектом межгосударственного соперничества являются наиболее «ценные» объекты физической среды: выход к морю, течение и устье судоходной реки, месторождения полезных ископаемых, промышленно-развитые районы, в то время как не обладающие подобными характеристиками территории могут не представлять интереса для игроков на международной арене.

Историческое время не обязательно совпадает со временем хронологическим. Так, по мнению Эрика Хобсбаума, «длинный XIX век» продолжался с 1789 по 1914 гг., а «короткий XX век» – с 1914 по 1991 гг. Важным фактором является так называемое «психологическое время» – представление о характере отношений между прошедшими, настоящими и предстоящими событиями, а также категория восприятия времени и временных интервалов, в рамках которых происходят те или иные исторические события. Время задает хронологические рамки исторических процессов, при этом время одновременно определяется через цикличность и линейность.

Развитие транспорта и средств связи приводит r тому, что при сохранении прежних линейных размеров пространства и скорости течения времени пространство «сжимается», а время «ускоряется»: перемещение физических объектов и передача информации требует все меньше времени. Начало этого процесса датируется XIX в. (транспортная революция и революция средств связи), для XX-XXI вв. характерно резкое возрастание данного процесса. Современные войны зачастую длятся не годы, а месяцы и дни, переговоры ведутся напрямую первыми лицами или под их прямым каждодневным контролем, при этом, в период кризисов время, выделенное на принятие решений, стремительно сокращается.

Страницы: 87-94
Поступила: 15.05.2015
Принята к публикации: 02.06.2015
DOI: 10.11621/npj.2015.0209

Разделы журнала: Психология восприятия;

Ключевые слова: пространство и время; историческое время; восприятие; восприятие времени; восприятие пространства;

PDF: /pdf/npj-no18-2015/npj_no18_2015_87-94.pdf

Доступно в on-line версии с 30.08.2015

История не существует вне време­ни и пространства. Простран­ство обеспечивает физическую локализацию исторических процессов, которые, в свою очередь, протекают во времени. При этом, если пространство характеризует протяженность и струк­турность материи, сосуществование и взаимодействие ее элементов, то вре­мя выражает длительность существова­ния материи, последовательность смены состояний в изменении и развитии всех материальных систем. Отличительными чертами пространства и времени являются незамкнутость (открытость), понимаемая как способность непрерывно пе­реходить в пространственно-временные характеристики других систем, и нали­чие двух аспектов: внешнего (объединяющего пространственно-временные ха­рактеристики различных материальных систем) и внутреннего (в рамках кото­рого пространство и время как катего­рии, которыми оперирует историческая наука, могут существенно отличаться от аналогичных характеристик других ма­териальных систем).

Кардинальные изменения в восприя­тии пространственно-временного фак­тора в рамках развития европейской (западной) цивилизации датируются эпохой Великих географических откры­тий, главным результатом которых ста­ло расширение ойкумены (понимаемой как мир западной цивилизации). К уже известному Старому свету, который Ге­гель относил к «арене всемирной истории», прибавился Новый свет. «Название Новый мир объясняется тем, что Амери­ка и Австралия стали известны нам лишь впоследствии», писал Гегель в «Лекциях по философии истории» (Гегель, 1993, С. 127). Однако, продолжает немецкий философ, «эти части света новы не толь­ко относительно, но и вообще, по все­му их физическому и духовному харак­теру» (там же, С. 127). За расширением известного европейцам мира шло вклю­чение открываемых территорий в ор­биту западной цивилизации (прямое или косвенное), что выводило на новый уровень процесс, который Арнольд Той­нби обозначил в качестве «всемирной вестернизации» (Тойнби, 2006, С. 162). Открытие европейцами новых земель оз­начало расширение пространства евро­пейской (западной) цивилизации – как за счет территорий, напрямую вошед­ших в сферу контроля европейских го­сударств, так и за счет формирования контактной зоны с иными не-западны­ми цивилизациями. При этом, освоение европейцами заморских территорий и столкновение интересов, к которым вело указанное освоение, означали форми­рование нового аспекта в отношениях между европейскими государствами – колониального. При создании первой системы международных отношений в 1648 г. европейские колонии вошли в состав данной системы на правах пери­ферии, в то время как не-западные циви­лизации, с которыми европейцы вступа­ли в контакт, остались за ее пределами. Начавшийся с Великих географических открытий процесс освоения простран­ства был завершен на рубеже XIX-XX вв., что ознаменовалось завершением колониального раздела мира между ведущими государствами эпохи.

В XIX в. берет начало еще один гло­бальный процесс, охвативший различ­ные стороны жизни человеческого об­щества и продолжающийся до сих пор. В рамках этого процесса изменение пространственно-временных характе­ристик оказало существенное влияние на развитие человеческого общества. Речь идет о психологическом феноме­не так называемого «сжатия пространст­ва» и «ускорения времени», основу кото­рых заложили транспортная революция и революция средств связи. Общий итог изменений в указанных сферах заключа­ется в том, что при сохранении прежних линейных размеров пространства и ско­рости течения времени перемещение физических объектов и передача ин­формации требуют все меньше времени. В результате, с точки зрения психоло­гического восприятия отдельных инди­видов и социума в целом, пространство «сжимается», а время «ускоряется». Пер­вую и наиболее яркую иллюстрацию данного процесса можно найти в рома­не Жюля Верна «Вокруг света за восемь­десят дней», написанном в 1872 г.

Сложно переоценить значение изме­нений транспорта и средств связи для сферы взаимодействия государств на международной арене. Дипломаты по­лучили возможность в режиме реально­го времени согласовывать свои позиции на переговорах с пославшими их пра­вительствами. Резко возросла скорость перемещения войск и их снабжения. Изменилась концепция безопасности: с развитием авиации Атлантический океан перестал восприниматься в ка­честве непреодолимого барьера, отде­ляющего Соединенные Штаты от ев­ропейских конфликтов, а появление межконтинентальных баллистических ракет сделало уязвимой для удара лю­бую точку земного шара. Одновре­менно снижается продолжительность и повышается интенсивность военных конфликтов. Если в XVII-XVIII вв. Войны продолжались годами и десятилетиями (что находило отражение в их названи­ях), то во второй половине XX в. и на­чале XXI в. в большинстве случаев речь идет о неделях или даже днях (Шестид­невная война 1967 г., Пятидневная война 2008 г.). А при расчетах конфликта с ис­пользованием ядерного оружия на сче­ту оказывается каждая минута. Столь же активно возрастает интенсивность меж­дународного дипломатического взаи­модействия. Достаточно сказать, что личные встречи и переговоры глав го­сударств из нетривиальных событий превращаются в обыденную практику, а в период кризисов время, выделенное на принятие решений, стремится к нулю.

Теоретическое осмысление роли про­странственного фактора в развитии го­сударств и обществ и их взаимодействия предлагается в различных геополитиче­ских и политико-географических концепциях и теориях. Представление о географическом факторе, как об осно­вополагающем элементе международ­ных отношений, лучше всего выразил американский геополитик и политолог Н. Спайкмен (Спикмэн) в 1942 г. в своей работе «Стратегия Америки в мировой политике»: «География является самым фундаментальным фактором во внешней политике государства, потому что этот фактор – самый постоянный. Министры приходят и уходят, умирают даже дикта­торы, но цепи гор остаются непоколеби­мыми» (Spykman, 2007, С. 41).

Пространство, с точки зрения геопо­литики, выполняет следующие базовые функции:

  1. место физического существования го­сударства;

  2. объект притязаний в отношениях между государствами;

  3. среда взаимодействия между государ­ствами (место ведения военных дей­ствий);

  4. линии коммуникаций.

Двумя основными видами простран­ства, выделяемыми в геополитике, явля­ются суша и море. Суша – пространст­во существования государства, место, где располагается его территория. Море – пространство коммуникаций, обеспечи­вающее связь между территориями, на­ходящимися в разных концах Земно­го шара, при условии наличия выхода к мировому океану. Во второй половине XX-начале XXI вв. человечество активно осваивает новые виды пространства – воздушное, околоземное космическое и информационное, которые, как и море, являются пространствами коммуникаций.

Территория – это базовая характери­стика любого государства. Не существу­ет государств без территории, равно как и территорий, не принадлежащих ни од­ному государству (за исключением Ан­тарктиды, имеющей особый международ­ный статус по договору 1959 г.). Немецкий юрист и правовед Г. Еллинек в своей рабо­те «Общее учение о государстве» (1900) предложил три критерия, на основании которых можно судить о существовании государства: наличие определенной тер­ритории, постоянного населения и соб­ственного правительства (Еллинек, 1908, С. 286-316). Конвенция Монтевидео (1933) добавила к ним способность вступать в отношения с другими государствами. Суша поделена между государствами без остатка и, таким образом, является фраг­ментированной и фрагментарной, что лучше всего подтверждает простой взгляд на политическую карту мира, как на ло­скутное одеяло.

Конвенция ООН по морскому праву 1982 г. устанавливает разделение мор­ского пространства на зоны (внутрен­ние воды, архипелажные воды, терри­ториальные воды, прилежащая зона, эксклюзивная экономическая зона, кон­тинентальный шельф, открытое море) и определяет общие рамки режима использования указанных зон. Сувере­нитет над экономическими ресурсами (биомассой и недрами) закреплен ме­ждународным правом за прибрежны­ми государствами на достаточно боль­шом удалении от берега (эксклюзивная экономическая зона, континентальный шельф). Море в качестве пространства коммуникаций, напротив, нераздельно – морская поверхность за пределом две­надцатимильной зоны (территориаль­ные воды, рассматриваемые как часть государственной территории) в равной степени открыта для судоходства всех стран. В соответствии с нормами меж­дународного права проливы, использу­емые для международного судоходства, должны быть открыты для транзитного прохода, в том числе, для военных судов и летальных аппаратов. Специальные соглашения могут регулировать статус отдельных проливов (например, кон­венция Монтре о режиме Черноморских проливов, 1936). Нейтральный статус имеют важнейшие рукотворные каналы (Суэцкий, Панамский, Кильский).

При этом, формальное равенство в использовании поверхности моря сочетается с достаточно жесткой неформальной иерархией, определя­ющей контроль над мировыми водны­ми пространствами. Ключевым эле­ментом контроля является морская мощь. Согласно формуле, предложен­ной в конце XIX в. американским мор­ским историком и одним из основате­лей американской школы геополитики А. Мэхэном, морская мощь складывает­ся из трех компонентов: военно-мор­ского флота, торгового флота и военно-морских баз (Мэхэн, 2002, С. 39-40). Значимость контроля над морем осо­бенно явно проявлялась в периоды гло­бальных конфликтов и противостояний (Первая и Вторая мировые войны, «хо­лодная война»), когда владение морем означало возможность мобилизации ре­сурсов всего остального мира для борь­бы со своими противниками, а также ор­ганизации блокады территории с моря и вдоль береговых линий, ведущей к стратегическому истощению врага («стратегия анаконды»).

С момента возникновения государств и даже протогосударственных образо­ваний территория являлась важнейшим объектом межгосударственных отно­шений. Борьба за контроль над территориями в форме экспансии или про­тиводействия экспансии составляла ключевую часть международного про­цесса и являлась одной из основных причин вооруженных конфликтов. Территория, как отмечал основоположник геополитики и политической географии Ф. Ратцель в конце XIX в., является «ме­рилом политической силы и предметом вожделений, на который направлены усилия государства». При этом Ратцель утверждал, что «территория государст­ва не является четко определенным про­странством, фиксированным на все вре­мена» (Ratzel, 1986, С. 351), и что «форма и размеры государства зависят от его жителей, в движении которых, проявляющихся посредством роста или умень­шения территории, оно участвует» (там же, С. 360). Другой классик геополитики, шведский исследователь Р. Челлен в на­чале XX в. предлагал строить анализ геополитической мощи государства, исходя из соответствия следующим трем крите­риям контроля над пространством: на­личие обширных территориальных вла­дений (расширение), сопряженность территориальных владений (террито­риальная монолитность) и господство в так называемом пространстве коммуни­каций (свобода передвижения) (Holdar, 1992, С. 312).

Освоение государством террито­рий осуществляется в форме экспан­сии, объектом которой может являть­ся как международно-политическая, так и физико-географическая среда. В пер­вом случае речь идет о присоединении, подчинении или охвате в какой-либо иной форме новых для государства тер­риторий (внешняя экспансия). Второй – подразумевает хозяйственное освое­ние уже имеющихся территориальных массивов (внутренняя экспансия). Оба уровня экспансии тесно связаны – не­достаточно просто присоединить тер­ритории, их надо еще освоить: заселить, ввести в хозяйственный оборот, обеспе­чить транспортную связность. Малоза­селенные и малоосвоенные в хозяйст­венном плане территории, формально принадлежащие какому-либо государст­ву, могут легко стать объектом притяза­ния соседних стран (Миньяр-Белоручев, 2009, 2010).

Выступая в качестве объекта притя­заний различных государств, террито­рии существенно различаются по своей ценности и привлекательности. С одной стороны, находятся области, являющи­еся ареной постоянного соперничества и с завидной регулярностью переходящие из рук в руки, с другой – районы, долгое время остающиеся вне сферы присталь­ного международного интереса. Цен­ность конкретной территории зависит от множества факторов и может сущест­венно изменяться во времени, в том чи­сле, в силу изменения расстановки сил на международной арене и научно-техниче­ского прогресса. При этом, необходимо различать ценность абсолютную и относительную – уровень привлекательности одной и той же территории в один и тот же момент времени для разных государств может существенно различаться. Цен­ность территории определяют следующие факторы:

  1. особенности географического и ге­ополитического положения – наи­большей привлекательностью традиционно обладают морские побережья и течения крупных рек (особенно их устья), острова и проливы, господст­вующие над линиями морских коммуникаций, районы, являющиеся перекрестками сухопутных линий коммуникаций (торговых и стратеги­ческих путей);

  2. наличие ценных ресурсов – полезных ископаемых, биоресурсов, развитой промышленности, человеческих ре­сурсов;

  3. этнический состав населения.

Данный список не является исчерпы­вающим. В качестве примеров достаточ­но вспомнить войны России за выход к морю, а также борьбу нашей страны за воссоединение с украинскими и бело­русскими землями, франко-германское соперничество из-за Эльзаса и Лотарин­гии, американо-мексиканскую войну 1846-1848 гг. из-за Техаса и Калифорнии и неутихающие конфликты из-за нефте­носных районов в различных уголках нашей планеты.

Важнейшим направлением террито­риального взаимодействия государств со времени Великих географических от­крытий стало соперничество за освое­ние открываемых территорий: борьба за колониальный раздел и передел мира. Колониальный вопрос традиционно за­нимал одно из центральных мест в от­ношениях между государствами. Стол­кновения в колониях и соперничество из-за колоний могли служить и служили поводом и даже причиной крупных кон­фликтов.

Первая официальная разграничи­тельная линия, обозначающая раздел мира, была проведена в Атлантическом океане между Испанией и Португали­ей на расстоянии 370 лиг к западу от островов Зеленого мыса (Тордесильяс­ский договор, 1494). Сарагосский до­говор (1529) установил аналогичную линию разграничения в Тихом океане, которая прошла на расстоянии 297,5 лиг к востоку от Молуккских островов, за­вершив раздел земного шара между иберийскими державами. Этот раздел был освещен Римом, а еще ранее Рим­ские папы своими буллами зарезерви­ровали определенные части земного шара за Португалией (1481) и Испани­ей (1493), вызвал недовольство других европейских держав, чьи интересы не были учтены. Так, французскому коро­лю Франциску I приписывают следую­щие слова: «Солнце светит для меня так­же как и для всех остальных. Покажите мне то место в завещании Адама, кото­рое лишало бы меня доли на владение миром» (Arciniegas, 2003, Р. 118). Ли­дирующие позиции, которые Испания и Португалия заняли в колониальной гонке, были связаны с тем, что в осно­ве колониального раздела мира лежали принципы первооткрывания, исследова­ния и освоения новых территорий. Од­нако очень скоро иберийским державам пришлось столкнуться с вызовом со сто­роны новых колониальных держав: Анг­лии, Франции и Нидерландов – борьба за колониальный передел мира началась задолго до завершения его раздела, по­скольку внимание разных держав при­влекали одни и те же (наиболее ценные) территории.

Историческое время не обязательно совпадает со временем хронологиче­ским. Хорошо известно, что Столетняя война длилась 116 лет (1337-1453). Ши­рокое распространение получили вве­денные Э. Хобсбаумом понятия «долгий XIX век» и «короткий XX век». Первый из них продолжался с 1789 по 1914 гг. (и подразделялся на три части: «эпоху революций» 1789-1848, «эпоху капита­ла» 1848-1875, «эпоху империй», 1875- 1914), а второй – ограничивался пе­риодом с 1914 по 1991 гг. Существуют и альтернативные трактовки, согласно ко­торым, «коротким» может оказаться XIX век (от Венского конгресса 1814/1815 г. до американо-испанской войны 1898 г.), а «долгим» – XX век, захватывающий вторую половину XIX столетия (Хобсбаум, 2004, С. 7; Остерхаммель, 2001, С. 23; Арриги, 2006, С. 33). Важным фактором является так называемое психологиче­ское время – представление о характе­ре отношений между прошедшими, на­стоящими и предстоящими событиями, а также категория восприятия времени и временных интервалов, в рамках которых происходят те или иные историче­ские события (Головаха,1984, С. 4-5).

Время задает хронологические рам­ки исторического процесса, одновре­менно определяясь через цикличность и линейность. Цикличность проявляется в сезонным характере ведения военных кампаний, циклический характер имеют международные экономические процес­сы, смена и развитие государственно- политических систем и систем междуна­родных отношений. Линейность – это движение вперед, развитие от просто­го к сложному, которое проявляется в научно-технический прогрессе, совер­шенствовании и развитии социальных, политических, международных систем, развитии мировой экономики.

Актуальность теоретического осмы­сления временного измерения истори­ческих процессов явилась предпосылкой разработки концепций хронополитики. «Изучение длинных циклов – это изуче­ние ритма глобальной политики. Прежде всего, оно имеет отношение к временно­му измерению политического процесса и степени, в которой этот процесс изме­няется во времени. Так как оно сосредо­точено на времени, это изучение принад­лежит полю, которое может быть названо “хронополитикой”, но, поскольку в пер­вую очередь оно имеет дело с крупномас­штабными системами, полным названи­ем может быть “хрономакрополитика” (изучение ритмов крупномасштабных политических систем)». Это утвержда­ет американский политолог Д. Модель­ски, который в середине 1980-х гг. дал научное обоснование данному концепту. «Систематическое изучение временной привязки основных поворотных точек в истории глобальной политики имеет особую значимость для исследований по международным отношениям, – продол­жает он, – поскольку ключевые междуна­родные процессы, такие как война и мир, мировое лидерство, союзы, институцио­нальные изменения и глобализация по своей природе имеют большую длитель­ность и их изучение требует тщательной локализации в пространстве и времени» (Modelski, 1987, Р. 1-2).

Эволюцию временного измерения исторических процессов можно проил­люстрировать через смену систем меж­дународных отношений. Несмотря на то, что системы могут иметь различ­ную продолжительность: самая длинная просуществовала более ста сорока лет (Вестфальская система), а самая корот­кая (Версальско-Вашингтонская систе­ма) – менее двух десятилетий, все они развиваются по единой схеме, прохо­дя через стадии становления, консоли­дации, стабильного развития, кризиса и распада (Основы общей теории…, 2009, С. 60-78).

Большую роль в развитии человече­ского общества играют экономические, военные и дипломатические факторы. В связи с этим вполне естественным пред­ставляется стремление выделить долгов­ременные экономические, военные и ди­пломатические тренды и сгруппировать их в циклы. Очевидная сложность заклю­чается в том, что в рамках данного под­хода одной и той же событийной канве могут быть приписаны разные органи­зующие ее сюжеты, в результате чего вы­деляемые различными авторами циклы (даже на основании сходных критериев) могут существенно различаться.

Наибольшую известность имеет кон­цепция больших экономических ци­клов, разрабатывать которую впервые начал российский экономист Н.Д. Кон­дратьев в начале XX в., а продолжили исследователи по всему миру. На осно­ве анализа долговременных изменений экономической конъюнктуры с конца XVIII в. Кондратьев выделил экономи­ческие циклы продолжительностью 48- 55 лет, каждый из которых включает две последовательные волны: повышатель­ную и понижательную. Первый большой цикл Кондратьева охватывал период с к. 1780-н.1790-хх гг. до 1844-1851 гг. Второй большой цикл продолжался с 1844-1851 гг. по 1890-1896 гг. Третий – охватывал период с 1890-1896 гг. до 1941-1945 гг. И, наконец, повышательная волна четвертого большого цикл про­должалась с 1941-1945 гг. до 1966-1974 гг., после чего ей на смену пришла новая понижательная волна, ориентировочно продолжавшаяся до середины 1980-х гг. (Коротаев, 2010, С. 189-224). Дискуссии о периодизации больших циклов и со­ставляющих их волн во второй полови­не XX – начале XXI вв. продолжаются.

Американский политолог К. Райт в работе «Исследование войны» (1942) выделил четыре периода в развитии во­енных технологий:

  1. период первичного усвоения огне­стрельного оружия и религиозных войн – 1450-1648;

  2. период профессиональных армий и династических войн – 1648-1789;

  3. период войн индустриализации и на­ционализма – 1789-1914;

  4. период господства авиации и тоталь­ных войн – с 1914 г.

Кроме того, Райт обратил внимание на то, что с регулярностью в пятьде­сят-шестьдесят лет происходит всплеск военных конфликтов, перемежающих­ся периодами относительного зати­шья. Пиковые точки, по мнению Райта, приходятся на следующие конфликты: война за испанское наследство (1701- 1714); Семилетняя война (1756-1763); наполеоновские войны (1795-1815); цикл военных конфликтов 1853-1871 гг. (от Крымской войны до франко-прус­ской); Первая и Вторая мировые войны (1914-1945). Райт также отмечал, что ка­ждые сто-сто двадцать лет наблюдаются всплески повышенной интенсивности (война за испанское наследство, напо­леоновские войны, две мировые войны), а общая тенденция заключается в повы­шении интенсивности конфликтов во времени (Wright, 1942, С. 293-294).

А. Тойнби в девятом томе «Постиже­ния истории» (1954) выделил циклы так называемых «великих войн», каждая из которых охватывает период в 100-120 лет. Каждый цикл состоит из пяти эта­пов:

  1. прелюдия войны;

  2. великая война как таковая;

  3. время передышки;

  4. дополнительные войны (эпилог);

  5. всеобщий мир.

Первый этап не является обязатель­ным и, как правило, накладывается на заключительный этап предшествующего цикла. В соответствии с предложенной классификацией Тойнби обозначил следующие циклы:

  • «увертюра» или неполный цикл (1494- 1568);

  • первый регулярный цикл (1568-1672);

  • второй регулярный цикл (1672-1792);

  • третий регулярный цикл (1792-1914);

  • четвертый цикл (с 1914 г.).

При этом у Тойнби период между 1848 и 1871 г. рассматривается как эпи­лог наполеоновских войн, а Вторая ми­ровая война – как эпилог Первой миро­вой (Toynbee, 1954, С. 255, 326).

Значительное количество хронопо­литических концепций, получивших широкое распространение на рубеже 1970-1980-х гг., выстраиваются вокруг циклов лидерства, состоящих из пери­ода глобальной войны и следующего за ним периода господства победившей в этом конфликте державы. Д. Модель­ски выделяет пять периодов глобальных войн, открывавших эру господства побе­дителя:

  1. 1494-1516 – Португалия;

  2. 1580-1609 – Нидерланды;

  3. 1688-1713 – Великобритания (первая гегемония);

  4. 1792-1815 – Великобритания (вторая гегемония);

  5. 1914-1945 – США.

Цикл лидерства у Модельски состо­ит из четырех фаз: глобальная война; собственно гегемония; потеря легитим­ности; потеря лидерства (Flint, 2006, С. 37). Несколько иную схему предлагает американский социолог И. Валлерстайн (1983) – один из основателей мироси­стемного подхода. Он выделяет три глобальных конфликта: Тридцатилетняя война – 1618-1848; французские революционные и наполеоновские войны – 1792-1815; Первая и Вторая мировые войны – 1914-1945. За ними следовали эпохи гегемонии держав, сумевших за время этих конфликтов установить свое лидерство: Нидерланды – 1625-1672; Великобритания – 1815-1873; США – 1945- 1967. (Wallerstein, 1984, С. 41-42).

Американский политолог Д. Голдстейн в конце 1980-х гг. предложил следующую хронополитическую схему крупных по­литико-экономических эпох, продол­жительностью от 130 до 180 лет. Каждая эпоха завершается глобальным конфлик­том, длительностью от двух до трех десятилетий, обозначающим коренную пере­стройку существующей международной политической и экономической систем. Решающую роль в формировании новой системы играет государство, вышедшее из глобального конфликта с наименьши­ми потерями и укрепившее свое эконо­мическое положение (в том числе, за счет своих союзников). Схема Голдстейна выглядит следующим образом (в скобках указаны годы глобального конфликта, за­вершающего каждую эпоху): первая эпо­ха – 1495-1648 (1618-1648); вторая эпоха – 1648-1815 (1893-1815); третья эпоха – 1815-1945 (1914-1945); четвертая эпоха – с 1945 г. (Goldstein, 1988, С. 242).

Стоит остановиться на концепци­ях циклического чередования фаз во внешней политике отдельных государств. Наиболее изученными в данном плане являются Соединенные Штаты и Великобритания. В начале 1950-х гг. Ф. Клинберг выделил чередование ин­тровертной и экстравертной фаз во внешней политике США (продолжитель­ностью в двадцать-тридцать лет). Пер­вая из них характеризуется замкнутой, осторожной внешней политикой, ори­ентированной, в первую очередь, на со­хранении достигнутого, в то время как отличительными чертами второй высту­пают активная внешнеполитическая по­зиция, готовность осуществлять сило­вое давление на внешнеполитических контрагентов. Интровертная фаза, по мнению Клинберга, приходилась на сле­дующие периоды: 1789-1797, 1824-1843, 1871-1890, 1919-1940 гг. В то время как экстравертная фаза реализовывалась в 1798-1823, 1844-1870, 1891-1918, 1941- 1950 гг. (Klingberg, 1952, С. 239-240, 254).

В начале 1970-х годов Д. Наменвирт предложил четырехчастную схему пери­одов внешней политики государства, вы­делив следующие сменяющие друг друга фазы: «местническая» (иначе фаза за­мкнутости), прогрессивная, космополи­тическая, консервативная (Namenwirth, 1973, С. 681-683). Разработку данной проблематики он продолжил совместно с Р. Уэбером. При этом консервативная фаза и фаза замкнутости у Наменвирта и Уэбера соответствуют экстравертной фазе Клинберга, а прогрессивная и кос­мополитическая – интровертной фазе. Схожую идею чередования либеральных и консервативных периодов в политиче­ской истории США выдвинул в середине 1980-х гг. американский историк А. Шле­зингер (Шлезингер, 1992, С. 41-76).

Представители французской школы «Анналов» выдвинули тезис, что скорость протекания истории определяется скоро­стью информационного обмена. С этим утверждением трудно не согласиться, од­нако не меньшую значимость имеет ско­рость перемещение физических объектов: людей и товаров. Временной фактор игра­ет ключевую роль в процессе обеспечения коммуникационной связи – размеры эф­фективного существования как отдельно­го государства, так и более крупных обра­зований: военно-политических блоков, экономических союзов и объединений, систем международных отношений на­прямую зависит от скорости перемеще­ния людей, товаров и информации.

Существует множество случаев, ког­да пространственный фактор опосредо­ван фактором времени – значение име­ет не линейное расстояние как таковое, а то время, которое требуется для его преодоления или для обмена информацией. Из этого вытекает возможность (а подчас даже необходимость) измерения рассто­яния через временны́е издержки, тре­бующиеся для его преодоления. Однако столь же верным является обратная сто­рона уравнения – физическое освоение пространства (строительство железных и автомобильных дорог, аэродромной сети, прокладка телеграфных, телефон­ных и оптоволоконных линий) оптими­зирует временные издержки. При этом значительную ценность будет иметь как статическое, так и динамическое срав­нение указанных издержек. Так, физи­чески более близкая территория, обла­дающая отрицательной транспортной и информационной связностью, оказыва­ется гораздо более «удаленной», нежели физически более далекая точка, с кото­рой налажены соответствующие каналы  коммуникаций. Использование естест­венных водных артерий делало далекие территории «близкими» по сравнению с континентально-сопряженными мас­сивами (особенно до начала массового строительства каналов и железнодорож­ного строительства). Изменение указан­ных издержек во времени связано с уже упоминавшимися транспортной револю­цией и революцией средств связи.

Как правило, наиболее устойчивые ка­налы коммуникаций устанавливались меж­ду столицами иностранных государств, которые оказывались в гораздо большей доступности (транспортной и инфор­мационной), чем отдельные части своей собственной страны. Скорость информа­ционных и транспортных потоков имеет большее значение для удаленных районов, расположенных ближе к центру другого государства, нежели к своего, и потенци­ально (а зачастую и реально) попадающих в зону иностранного притяжения. Ответ на данный пространственный вызов мо­жет быть дан только за счет развития ком­муникационной связи с подобными тер­риториями. Для России с ее необъятными пространствами данный вопрос всегда был особенно актуален, особенно – для россий­ского Дальнего Востока.

Выводы.

Изучение прошлого невозможно без его привязки к пространственным и временным факторам и категориям. При этом значение имеют не только внеш­ние (линейное пространство и хронологическое время), но и внутренние (темпоральный аспект восприятия про­странства и психологическое время) ха­рактеристики пространства и времени. Наиболее ярко это проявляется через так называемое «сжатие пространства» и «ускорение времени», основу которых заложили транспортная революция и революция средств связи.

Список литературы:

Арриги Д. Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени / Д. Арриги. – Москва : Территория будущего, 2006. – 472 c.

Гегель Г. Лекции по философии истории / Г. Гегель. – Санкт-Петербург : Наука, 1993. – 480 с.

Головаха Е.И. Психологическое время личности / Е.И. Головаха, А.А. Кроник. – Киев: Наукова думка, 1984. – 209 с.

Еллинек Г. Общее учение о государстве / Г. Еллинек. – Санкт-Петербург : Изд. юрид. кн. магазина Н.К. Мартынова, 1908. – 626 с.

Коротаев А.В. Кондратьевские волны в мировой экономической динамике / А.В. Коротаев, С.В. Ципель // Системный мониторинг. Глобальное и региональное развитие. – Москва : Либроком/URSS, 2010. – C. 189-229.

Миньяр-Белоручев К.В. Власть пространства и власть над пространством: территориальный рост США и России в XIX в. / К.В. Миньяр- Белоручев // Власть. Общенациональный политический журнал. – 2010. – № 5. – С. 121-125.

Миньяр-Белоручев К.В. Методологические основы изучения феномена экспансии (на материале экспансии США XIX в.) / К.В. Миньяр- Белоручев // Вестник Томского государственного университета. – 2011 – № 346. – С. 77-82.

Миньяр-Белоручев К.В. Территориальная экспансия и развитие США в XIX в. / К.В. Миньяр-Белоручев // Вестник Челябинского государственного университета. Научный журнал. – 2009. – № 41. История (Вып. 38). – С. 123-133.

Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на историю 1660-1783 / А.Т. Мэхэн. – Санкт-Петербург : Terra Fantastica, 2002. – 634 с.

Основы общей теории международных отношений. – Москва : Изд-во Моск. ун-та, 2009. – 592 с.

Остерхаммель Ю. Трансформация мира: история XIX века. Главы из книги / Ю. Остерхаммель // Ab Imperio. – 2011. – № 3. – С. 21-139.

Тойнби А. Постижение истории / А. Тойнби. – Москва : Айрис-Пресс, 2006. – 640 с.

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей : короткий двадцатый век (1914–1991) / Э. Хобсбаум. – Москва : Независимая Газета, 2004. – 632 с.

Шлезингер А. Циклы американской истории / А. Шлезингер. – Москва : Прогресс ; Прогресс-Академия, 1992. – 688 с.

Arciniegas G. Caribbean, Sea of the New World. Princeton. – NJ: Markus Wiener Publishers, Inc., 2003. – 520 p.

Flint C. Introduction to Geopolitics. – New York: Routledge, 2006. – 237 p.

Goldstein J.S. Long Cycles: Prosperity and War in the Modern Age. – New Haven, Conn. Yale University Press, 1988. – 433 p.

Holdar S. The Ideal State and the Power of Geography. The Life-Work of Rudolf Kjellen // Political Geography. – 1992. – Vol. 11. – No. 3. – P. 307-323.

Klingberg F.L. The Historical Alternation of Moods in American Foreign Policy // World Politics. – 1952. – Vol. Iss. 2. – P. 239-273.

Modelski G. The Study of Long Cycles // Exploring Long Cycles. Boulder, Co.: L. Rienner Publishers, 1987. – P. 1-15.

Namenwirth J.Z. Wheels of Time and the Interdependence of Value Change in America // Journal of Interdisciplinary History. – 1973. – Vol. 3. – No. 4. Spring. – P. 649-683.

Ratzel F. The Territorial Growth of States // Scottish Geographical Magazine. – 1896. – Vol. XII. – No. 7. – P. 351-361.

Spykman N.J. America’s Strategy in World Politics: The United States and the Balance of Power. – New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2007. – 500 p.

Toynbee A.J. A Study of History. Vol. 9. – London: Oxford University Press, 1954. – 759 p.

Wallerstein I. The Politics of the World-Economy: The States, the Movements and the Civilizations. – New York: Cambridge University Press, 1984. – 191 p.

Wright Q. A Study of War. Vol. 1-2. – Chicago: University of Chicago Press, 1942. – Vol. 1. – 678 p.

Для цитирования статьи:

Миньяр-Белоручев К.В. Проблемы психологического восприятия пространства и времени в историческом процессе. // Национальный психологический журнал. – 2015. – № 2(18). – С. 87-94.

Minyar-Beloruchev K.V. (2015). Psychological Perception of Space and Time in the Historical Process. National psychological journal. 2 (18), 87-94.

О журнале Редакция Номера Авторы Для авторов Индексирование Контакты
Национальный психологический журнал, 2006 - 2017
CC BY-NC

Все права защищены. Использование графической и текстовой информации разрешается только с письменного согласия руководства МГУ имени М.В. Ломоносова.

Дизайн сайта | Веб-мастер